Ещё некое время Вадим добросовестно старался погасить или хотя бы притормозить волну мути, участвуя в малочисленных и недолговечных объединениях интеллигентов, безнадёжно пробовавших докричаться до масс, пока эти запрудки не рухнули, сгинув вовсе либо растворившись в толпе новых обиженных. Последние уже мечтали о возрождении прежней власти, чтобы господа и слуги опять поменялись местами, что бы вернуться в обжитые клетки – тесные, зато тёплые. Как выяснилось, наш «великий и мудрый» вовсе не нуждался в свободе, он слишком отвык от неё за века рабства, а его мечты давно ограничивались кормушкой посытней да загонами поуютней. И конечно, ему нравилось, когда гладили по шёрстке, нашёптывая про избранность, уникальность, величие, – а кто это не любит? Прав оказался мудрый Шварц: «Каждая собака прыгает, как безумная, когда её спустишь с цепи, а потом сама бежит в конуру».

В общем, момент был упущен – а может, его не было совсем. И когда в губернии возобладала партия Мезинцева, на платформе «державности» ухитрившаяся сплотить монархистов с наследниками «цареубийц», надеяться стало не на что, и дёргаться больше не стоило, поскольку от одиночек уже не зависело ничего. Оставалось только наблюдать за развитием событий, да бессильно призывать чуму на оба дома.

Затем, как раз на пике перемен, Вадима угораздило влететь в такие личные передряги, что на их фоне потускнели любые глобальные проблемы, а последствия сказывались до сих пор, будто на него навели долговременную порчу. На несколько месяцев он вообще отключился ото всего, а воспоминания о тех сумасбродствах и впрямь смахивали на бред – довольно странный при его психотипе, весьма и весьма уравновешенном.

Когда к Вадиму вернулось соображение, в губернии уже многое изменилось. По границам наставили вышек с дальнобойными лазерами, возникшими невесть откуда, и пригрозили спалить к чертям всякого, кто сунется без спроса. И действительно, пожгли с десяток машин нагрянувшим было федералам.